— Как по-вашему, девица — немка? — спросил Бестужев.

— Вряд ли. По-немецки она говорила совсем скверно, нам приходилось объясняться на французском, я прилично знаю французский, в Вене, в нашей профессии, знание языков помогает заработать… Вот по-французски она говорит великолепно, такое у меня впечатление…

— Значит, в полицию вы не обращались… — задумчиво произнес Бестужев.

Не стоило и спрашивать, обращалась ли к самому Густаву полиция — наверняка нет, иначе он непременно упомянул бы, что все уже рассказал «коллегам господина». Значит, Тарловски представления не имеет ни о роли извозчика в событиях, ни о самом извозчике — следовательно, с этой стороны Бестужеву ничто не грозит, можно еще какое-то время оставаться Невидимым Человеком…

— Майн герр… — робко спросил Густав. — Что теперь со мной будет? Поймите, я в этой истории не более чем жертва… Меня принудили, угрожая смертью…

— Я попытаюсь что-нибудь для вас сделать, — сказал Бестужев. — При одном-единственном, но важном условии: вы будете молчать и обо всем с вами происшедшем, и о нашем разговоре. Даже если к вам придут мои коллеги. Я руковожу этим делом, я и должен его закончить. Понятно? Ничего не было. Вы ничего не знаете, с вами ничего этого не произошло… О случившемся вы будете разговаривать только со мной. Иначе…

— Я понимаю! Понимаю! — заверил Густав с большим воодушевлением. — Только с вами… Как вы думаете, они вернутся?

— Не думаю, — сказал Бестужев чистую правду.

Он действительно так считал, конечно, с точки зрения особенного цинизма, следовало бы устранить Густава как неприятного свидетеля — но если бы Гравашоль всегда так поступал, то его путь был бы отмечен вовсе уж невообразимым количеством покойников. Это уголовные порой тщательно заботятся о заметании следов, в том числе и посредством ножа или пули, а Гравашолю, в общем, нечего терять — будучи изловлен, он ответит перед судом за столь многочисленные прегрешения перед законом, что отсутствие или, наоборот, наличие одного лишнего трупа на его участь нисколечко не повлияет…