Прикоснувшись губами к краю чашечки — чисто символически, с исконно венской сноровкой — полковник деловито поинтересовался:

— На пятки вы мне сели на углу Шоттен-Ринг и Гонзага, не так ли? Улицу пересекали трижды… за омнибусом, надо сказать, держались с большой сноровкой, и монахинь между нами оставили опять-таки мастерски. А вот на углу Эсслингштрассе на короткое время дернулись в нерешительности, не зная, приблизиться ко мне или, наоборот, на другую сторону перейти. Я верно обрисовал?

Бестужев уставился на него в нешуточном изумлении: поклясться мог, что полковник шагал словно бы погруженный в раздумья, не замечая окружающего, не говоря уж о том, чтобы выявлять за собой наблюдение…

— Ну, что вы хотите, голубчик? — Васильев чуть усмехнулся в усы. — Старшее поколение, знаете ли, ремеслу училось в суровые времена, кое в чем они покруче нынешнего были… Это, знаете ли, въедается…

— Я хотел проверить, не следят ли за вами… — чуть смущенно сказал Бестужев.

— Ну разумеется. Кто ж вам пеняет? Вы, конечно, возбуждены той интригой, о которой вам, чует мое сердце, поведал Тарловски? Это серьезно, согласен, но на моей памяти хватало интриг и посерьезнее. Я — лицо некоторым образом официальное, за мной следить как бы даже и не вполне прилично… С вами-то как? На запасной паспорт перешли?

— Да, конечно.

— Значит, некоторый запас времени у вас есть, пока не начали плотно работать, они вас не засекут… Ну а ежели что — будем вытаскивать. Я, конечно, чуточку удручен тем, что вы все дела здесь вели как бы в обход меня…

— Тысячу раз простите, Василий Агеевич, — сказал Бестужев без особых угрызений совести. — Но правила игры, которым я был принужден следовать…