Если выдержать золотую середину меж самоуничижением и хвастовством, он знал, что стал неплохим сыщиком. И предпочитал в этом положении оставаться как можно дольше — любые внутренние интриги и хитросплетения порой вызывали у него прямо-таки физическое омерзение. «Это в тебе очень уж ярко проявляется армеут, мон шер, — сказал как-то покойный Лемке во время задушевной беседы, по русскому обычаю сопровождавшейся графинчиком. — Совершенно ты не канцелярский интриган по основе характера…»

— Прогресс, простите за выражение… — протянул Васильев, морщась. — Никак не могу ко всему этому привыкнуть. Когда я только начинал служить, о телефоне никто и не слыхивал, автомобилей не было, а о полетах в воздух на аппаратах тяжелее оного один Жюль Верн грезил. Теперь же, изволите видеть… Пересылка по проводам не только телеграмм, но и изображений… Вы ведь своими глазами видели… И как?

— С чисто технической стороны — впечатление потрясающее, — признался Бестужев.

— А вот с моральной, ежели можно так выразиться… — полковник невольно огляделся. — Это же надо подумать — нацель сейчас на нас с вами стекляшку объектива, и где-то за три квартала нас видно, как на ладони… Жуткая штука грядет в широкое употребление…

— Согласен, — сказал Бестужев.

Полковник понизил голос:

— Алексей Воинович, это, конечно, супротив наших прямых обязанностей и поручений, однако… Считайте меня монстром, но вот лично я, будь моя воля, создал бы департамент, который этих проклятых изобретателей без колебания аннулировал бы. Изобрел ты нечто, способное людям принести нешуточные хлопоты, — встретили тебя вечерком в парадном неизвестные мазурики и по голове двинули тяжеленьким… Чудище я консервативное, а?

— Как знать, как знать… — сказал Бестужев серьезно. — Не поможет, пожалуй, Василий Агеевич. Идеи, как говорят, в воздухе носятся. Уберешь одного, а на другом конце Европы другой то же самое придумает. Не остановить…